«Не все понимали, что медленно умирают»: о чем 40 лет молчали ликвидаторы аварии на Чернобыльской АЭС

«Люди выпускали домашних попугайчиков, канареек на улицы. Повсюду эти недоумевающие животные, которые остались в пустом городе, где лишь изредка проезжали патрули милиции, пожарные. Эта обстановка, эта опустошенность напоминала Армагеддон, конец света. Но не было ни стрельбы, ни взрывов. Только немота. И над раздолбанной крышей реактора шло свечение — его было видно издалека, словно пар от капота машины на морозе», — с усталостью говорит 60-летний Игорь Свинцов.

Когда произошел взрыв в четвертом реакторе, Игорю было всего 20 лет. Он, как и другие 600 тысяч человек, был призван устранять последствия аварии. В зоне отчуждения, которая сформировалась на зараженной радиацией территории, он провел четыре месяца. За это время оттуда выселили более 400 тысяч местных жителей. Более 500 населенных пунктов радиация сделала «мертвыми», непригодными для жизни. Всего в результате катастрофы облучение получили почти 8,4 миллиона человек.

MSK1.RU вспоминает, какой была крупнейшая в истории атомной энергетики катастрофа, к каким последствиям она привела и какие выводы были сделаны за 40 лет.

Чернобыльская авария застала 29-летнего Владимира Балахонова на аэродроме Александрия. К тому моменту за плечами у летчика была пятилетняя служба в ГДР, а с 1985-го он трудился в Киевском военном округе. Была суббота: сослуживцы уехали в город к семьям, а сам Балахонов нес дежурство. И вдруг вечером всех подняли по тревоге.

«Командир поставил нам задачу перелететь на аэродром в Чернигов. Никто ничего не говорил. Погода нелетная была: ночь, облачность, дождина льет такой, а еще и гроза, молнии сверкают. Думал: „Куда нас поднимают? Война, что ли, началась?“» — вспоминает военный летчик.

Как рассказывает Балахонов, летчиков распределили по времени: раз в 10 минут с аэродрома уходили вертолеты. Чтобы не столкнуться при плохой видимости, экипажи занимали разную высоту. В Чернигове, где они приземлились, у летчиков было 40 минут на сон. Следующей остановкой была зараженная радиацией Припять.

«Летим в облаках, и вдруг по связи руководитель полетов нам говорит: „Выключите печки и вентиляторы, включите дозиметр“. Наш бортовой ДП-3Б в силу особенностей больше 500 рентген не показывал — это максимум. Дозиметр сразу зашкалил, доложили командиру Юрию Яковлеву. Он сухо ответил: „Закрой его, чтобы не действовал на нервы“. До Припяти оставалось километров 15», — вспоминает летчик.

Первой задачей, которую поставили перед летчиками, стало проведение съемки над реактором. Кадры должны были отправить в Москву правительству и лично Михаилу Горбачеву. Для этого академик Валерий Легасов, расследовавший причины катастрофы, привел двух операторов с японской камерой Sony — невиданная роскошь по тем временам.

«Взлетаем, высота 200, отработали как надо. Спустя полтора часа после приземления выяснилось, что японская камера не выдержала излучения, пленка засветилась. Принесли советскую аппаратуру, Легасов в кабине командует: „Вот это место держите“», — продолжает Балахонов.

Вертолетчики также контролировали эвакуацию: докладывали о скоплениях людей, а диспетчеры передавали информацию водителям автобусов. С воздуха Балахонов и его командир наблюдали за, казалось, бесконечной колонной икарусов, тянувшейся в сторону Киева. 27 апреля власти еще настаивали, что эвакуация временная и вскоре всё вернется на круги своя. Припятчане даже не подозревали, что покидают свои дома навсегда.

К 16 часам экипажу скомандовали приступить к ликвидации. Руководство хотело скорее доложить в Москву, что операция уже начата. При этом, по словам Балахонова, никто не представлял, как закрыть фонящий реактор, чтобы радиация не распространялась дальше. Решено было сбрасывать на него стокилограммовые мешки с песком.

«Втроем кое-как занесли две штуки, поставили у двери. Мы подошли очень близко к реактору: высота — метров 70, скорость — 40 километров в час. Сразу жар хлынул. Бортовой техник не смог сбросить мешки сам, командир говорит: „Иди помогай, я тут справлюсь“. Вытолкнули и кое-как ушли оттуда, маневр и так сложный, а еще температура над реактором огромная», — вспоминает летчик.

Уже потом стало ясно, что сбрасывать по два мешка толку нет: облучение высокое, а результат почти нулевой. Тогда командование придумало новую технологию — грузить в парашют по 10 мешков и цеплять его к внешней подвеске. Несколько мешков брали на борт, еще четыре крепили на балочные держатели вместо бомб. Опытным путем подобрали высоту и скорость подлета.

«Летели против ветра, а это значит, вести надо было по проспекту, справа — девятиэтажки. В процессе думаешь, как бы не зацепиться за них. А у людей на балконах белье осталось висеть, у кого-то рыба сушилась, форточки открыты. Город вымер», — говорит Балахонов.

Как говорит Владимир, эти пристрелочные полеты во многом определили успех первого этапа глушения реактора.

Среди тех, кто принимал участие в ликвидации, был и 29-летний военный летчик поисково-спасательной службы СССР Владимир Алимов. За месяц до аварии он женился. Рано утром 26 апреля в их с супругой квартиру постучался офицер штаба и приказал срочно прибыть в штаб. Руководство поставило задачу — необходимо вылететь на тушение горящих торфяников под Киевом. Уже в Конотопе, куда вертолетчики добирались около суток, им сообщили, что в Чернобыле произошла авария и их перенаправили туда. Владимир вспоминает: на подлете ему казалось, что над реактором разверзся ядерный гриб, настолько шокирующей представлялась ситуация.

«Перед первым вылетом нам раздали бумагу и сказали написать членов семьи. Нам объяснили это так: „Если вы умрете, мы вашим родственникам будем выплачивать пенсию в 150 рублей“. Представляете, с каким чувством мы взлетали?» — вспоминает в разговоре с MSK1.RU Алимов.

Как объясняет летчик, 28 апреля решили гасить реактор водой, чтобы уменьшить температуру тления.

«Вдруг в эфире вместо привычного голоса руководителя полетов раздался совсем другой: „Летчики, вы что делаете? Я запрещаю вам сброс воды в реактор“. Это был академик Легасов, он выхватил у генерала микрофон. Выяснилось, что вода стала бы катализатором для реакции. Если бы она попала в реактор, произошел бы взрыв и все мы сразу же к прадедам ушли бы. Это десятикратное усиление. Мы туда погибать шли», — продолжает Алимов.

Один за другим вертолеты поднимались в воздух и шли на реактор. Не всегда удавалось выдерживать рекомендованные скорость и высоту: человеческий фактор играл свою роль, хотелось побыстрее уйти из опасной зоны. Руководил операцией генерал Николай Антошкин, его командный пункт находился в гостинице «Припять».

«Точность маленькая, а там две тонны песка. С высоты он лупит, как бомба, и вертолет протаскивает. Задняя стенка реактора дала трещину. С тех пор Антошкин стал давать команды при подлете: „До реактора — 200 метров, 100… Приготовиться к сбросу. Сброс!“ Если он видел, что летчик набирал высоту большую, чем положено, он заставлял выдерживать параметры», — рассказывает MSK1.RU Владимир Алимов.

На дозаправке в Чернигове химики собирали показатели у летчиков. Но дозиметры, которые использовал экипаж, имели ограничения и по достижении 50 рентген обнулялись.

«Он забрал у нас единственный дозиметр, засунул в специальную ячейку и поставил в своем журнале ноль рентген. Я ему говорю: „Мы за шесть заходов на реактор заработали около 50 рентген! После пятого было уже 37!“ Потом до нас дошло: при переваливании отметки 50 рентген показания просто обнуляются. Потом, когда стрелка доходила до 40-45 рентген, мы просто оставляли дозиметр на земле, чтобы потом не было проблем», — объясняет он.

Как вспоминает Балахонов, работали летчики практически без перерывов: постоянно сыпались задачи — успевали только дозаправиться. За трое суток члены экипажа спали всего девять часов. Они успели выполнить 83 полета, из которых 76 — заходы на реактор.

«29 апреля мы взяли 4,6 тонны песка. Сначала не могли их от земли всё никак оторвать, я спрашиваю бортового техника Сережу Телегина: „Что случилось?“ Он отвечает, мол, перегруз же: вертолет рассчитан на три тонны. С третьего раза получилось поднять, уже подходим к реактору, как руководитель полетов нам говорит: „Сворачивайте с боевого курса, уходите! Вам врачи запретили!“», — рассказывает Владимир.

Экипаж Юрия Яковлева, в который входил Владимир Балахонов, отозвали. С ними же в Москву уехал и экипаж, в составе которого был Владимир Алимов. Лечили облученных летчиков в Центральном военном авиационном клиническом госпитале № 7 (7ЦВНИАГ) в Сокольниках. Как вспоминает Алимов, в госпитале им выдавали таблетки, которые производили в Японии. Побочным эффектом стал резкий набор веса, что для летчиков критично.

«Уже потом нам кто-то из докторов сказал: „Ребята, они гормональные“. Мы стали по утрам кидать их голубям. Со временем они перестали летать, как глухари толстые стали. А спортом нам нельзя было заниматься, чтобы согнать лишнее: радиация ведь воздействует на тромбоциты и лейкоциты, я бы через месяц заболел лейкемией и умер», — говорит Владимир Ришадович.

По его словам, многие летчики переживали, что после Чернобыля, несмотря на все заслуги, их комиссуют. К тому моменту Алимов успел отслужить всего семь лет, хотелось и дальше в небе работать, но с такими дозами облучения это едва ли было возможно.

«Пришел к нам полковник и говорит: „Ребята, я могу вам помочь, но иду на должностное преступление. Вечером кабинет с вашими личными делами и данными о дозах радиации будет открыт: сколько хотите страниц, столько и вырывайте“. Нам дали возможность выбрать свою судьбу, я оставил только то, что получил в первый день. До сих пор у меня стоит этот 31 рентген», — вспоминает летчик.

О том, что их мужья находятся в госпитале, жёны военных узнали лишь 2 мая. Дома Владимира Балахонова ждали беременная супруга и шестилетний сын. Всё это время родные переживали за судьбу летчика.

«Они улетели по тревоге, информация до нас никакая не доходила, лишь в штабе слухи ходили, что ребята в Чернобыле. 2 мая он позвонил и бодрым голосом сказал: „Со мной всё хорошо, ты береги детей. Скоро буду дома“. Но его всё не было: пошла вторая неделя, третья, — делится с MSK1.RU Валентина Балахонова. — Я медицинский работник, поэтому осознавала вред радиации, но старалась духом не падать. У меня на руках сын, скоро в декрет уходить, все меня как могли успокаивали».

В госпитале летчики провели 21 день. Из Санкт-Петербурга специально вызвали профессоров и врачей, специализировавшихся на лечении лучевой болезни.

«Доктора боялись, что мы по одному начнем умирать. Мы даже шутили: „Ну что, кто из нас первый?“ Наверное, поэтому нам разрешалось всё: и столы накрывать, к нам шли журналисты, академики, приносили нам коньяк, закуски. Никогда такого не было», — вспоминает Владимир Балахонов.

«Мы не думали о страшных последствиях, не брали это в голову. Глядя на наше веселье, врачи шутили, что это на нас так радиация повлияла, объясняли всё шоком от пережитого. При выписке нам говорили: „Проживете еще лет 25“. Нам казалось, что это очень много. Мы радовались этому сроку», — делится с MSK1.RU он.

Но был и еще один прогноз врачей. Он заставил Владимира Алимова всерьез переживать.

«Врачи сказали, что еще 10 лет нам нельзя иметь детей. А я только женился, возвращался домой с мыслью: „Что я жене скажу?“ Она, видимо, поняла, почему я так мнусь, не решаюсь сказать. Тогда моя Любовь Вадимовна говорит, что беременна. Даже сейчас для меня это дороже любого ордена», — признаётся Владимир Алимов.

Вскоре летчиков отправили в Крым на Азовское море. Считалось, что мягкий климат и местное красное вино поможет организму справиться с последствиями облучения.

«Врач нам сказал: „Пейте!“ А на дворе был 1986 год, активно шла борьба с пьянством. В обычных условиях спиртное купить было нельзя, а в Крыму этого красного вина было как в Молдавии. Всего рубль оно стоило, под конец уже смотреть на него не могли, но план выполнили, выгоняли так радиацию», — со смехом говорит Балахонов.

Гораздо трагичнее сложилась судьба некоторых операторов энергоблока и пожарных, тушивших реактор. На следующий день после аварии из Москвы вылетела бригада врачей, чтобы забрать пострадавших. В столице пристанищем для чернобыльцев с лучевой болезнью стала городская клиническая больница № 6 в Басманном районе.

Как вспоминает гематолог Михаил Кончаловский, 28 апреля ему позвонил руководитель и попросил приехать на работу. До рядовых сотрудников информацию о взрыве не доводили, масштабы катастрофы стали ясны, когда начали поступать пациенты.

«К моменту когда я оказался на работе, первых пострадавших уже привезли. Они прибывали партиями по степени облучения: сначала 30 человек тяжелых, затем со второй и третьей степенью. Сортировка была блестящей: мои коллеги пропустили через свои руки более 150 человек», — рассказывает MSK1.RU Кончаловский.

На пике в отделении было около 200 пациентов. Впоследствии тех, кто пострадал в меньшей степени, выписывали. По словам гематолога, врачи работали на износ: в респираторах и защитных костюмах они носились от одного пациента к другому. В больнице организовали асептический блок, куда помещали тяжелобольных пациентов. Как объясняет Михаил Кончаловский, этот блок представлял собой помещение с несколькими палатами, где соблюдался стерильный режим.

«При лучевой болезни человек погибает от большого комплекса проблем: от поражения кроветворения, когда нормальные элементы крови исчезают, нет иммунитета, а потом еще при этом поражен кишечник и кожа», — перечисляет Кончаловский.

«Было два пациента, которые „светили“ как рентгеновские аппараты. Дозиметристы показывали врачам мощность дозы, размечали места. Коллеги работали в защитных средствах и с учетом барьера по времени, старались минимизировать пребывание в палате», — рассказывает врач.

Прежде чем предать земле, тела погибших пожарных заворачивали в герметичную пленку и укладывали в деревянные гробы. Затем следовал еще один слой пленки. Только после этого гробы помещали в цинковые саркофаги и запечатывали. Чтобы не допустить распространения радиации, вырытые на Митинском кладбище ямы заливали бетоном.

Сейчас над захоронением находится Аллея Славы. Помимо надгробий пожарных, есть два символических — в память о Владимире Шашенке, другое — о Валерии Ходемчуке. Рядом с мемориалом также похоронен Владимир Максимчук, руководивший тушением пожара, возникшего в кабельных тоннелях четвертого энергоблока через месяц после аварии. На Аллее Славы установлен памятник в виде ядерного гриба. Перед ним изображен человек с распростертыми руками — в честь героев, защитивших мир от угрозы радиации.

Но происходили в больнице и настоящие чудеса. По воспоминаниям Кончаловского, им с коллегами удалось выходить молодого оператора АЭС. При взрыве он получил облучение в 900 рентген. Выписавшись из больницы, он прожил еще почти 20 лет. Помимо ухода за пациентами, на плечи персонала легла ответственность по общению с родными пострадавших. Каждый день они собирались у входа в больницу, ожидая, пока дежурный врач выйдет с краткой сводкой о состоянии их близких.

«Без красного словца я вышел из больницы в сентябре. Мне было 30 лет, я был крепкий молодой парень. У меня довольно резистентная голова, которая позволяет выдерживать нагрузки. Я не знал, что такое обморок. И вдруг в первый раз и в последний раз в жизни столкнулся с ним: просто сполз по стене, когда сдавал дежурство», — говорит Михаил Кончаловский.

Не менее тяжело проходила эвакуация людей с загрязненных радиацией территорий. В Чернобыле житель Подмосковья Игорь Свинцов оказался в составе полка гражданской обороны. После первого курса медицинского университета его забрали в армию и отправили служить под Припять. Лагерь разбили у деревни Хойники — сейчас это часть зоны отчуждения.

«Со стороны казалось, что люди уезжали, надеясь, что их через 10–15 дней вернут в квартиры. Было несколько потоков: сначала дети, женщины, больные, старики. Их развозили на автобусах и машинах скорой помощи, собранных из Белоруссии, России и Украины», — с тяжестью в голосе говорит Свинцов.

Игорь признаётся: даже спустя 40 лет перед глазами стоит вид опустошенной Припяти. Город был молодой, созданный специально под нужды работников электростанции, повсюду зелень, благоустроенные чистые улицы.

По словам Свинцова, казалось, что и с дефицитом, который был почти во всём СССР, жители Припяти не были знакомы. Эти слова подтверждает и военный летчик Владимир Балахонов: он вспоминает, как в первый день их кормили дефицитной в других городах краковской колбасой, а полки в покинутых людьми аптеках ломились от лекарств.

«Средний возраст у жителей Припяти был 30–40 лет. Когда ты молод, тебе кажутся эти люди глубоко взрослыми. Суматоха была скорее деловая, вскоре город опустел. В память навсегда врезались глаза животных, которые в опустевшем городе видят человека и идут к нему. Кто-то из них был обречен: несколько раз я видел, как уличные птицы насмерть забивали попугайчика. Для них он был конкурентом. Но, может, это мое полудетское восприятие сыграло роль тогда», — рассказывает Свинцов.

«Тяжело было убеждать стариков, которые всю жизнь прожили в этих местах. Впереди лето, это же всё деньги. Ну как ты оставишь корову? Это же на смерть ее обрекать. А перед собой ее не погонишь в эвакуацию. Приказ был достаточно жесткий — выдавливать людей», — вспоминает он.

По словам ликвидатора, в середине мая жители стали самовольно возвращаться. В первую очередь в деревни: в отличие от городов, блокпосты с военными там не выставляли. Причем возвращались не с целью мародерства… Хотя и такие были.

«Не просто так дивизию Дзержинского для защиты территорий ввели: люди начали заниматься мародерством с целью перепродажи. Появились блокпосты с вооруженной охраной, но это уже не нашего ума дело было», — перечисляет Игорь Свинцов.

«Самое душещипательное — это когда гусеница из машин, заполненных людьми, идет в сторону Гомеля, а навстречу им — следующие за новой партией жителей пустые автобусы. А вокруг эти прекрасные поля, над которыми летают аисты. Тогда я думал: „Наверное, так и выглядел 1941 год“. Только на вокзале многие люди понимали, что больше не вернутся домой», — рассказывает он.

По словам Игоря, со временем чувства притупились, сказывалась усталость от работы, и было уже не до сантиментов. Работали ликвидаторы на жаре по 12 часов. Радиация распространялась неравномерно, пятнами. На некоторых участках находиться можно было считаные секунды.

«Ты копаешь, а потом звучит свисток, после которого нужно скорее выбежать с территории, а на твое место приходит новый солдат», — рассказывает Свинцов.

Игорь признаётся: ему повезло встретить понимающее, думающее командование. Офицеры старались заботиться о солдатах, не бросать вчерашних школьников в пекло.

«Навоз — это самое грязное с точки зрения радиации. Коровы поели зараженную траву, и вся концентрация — в отходах жизнедеятельности. Когда он был свежий, его следовало вывозить. Представьте, вся деревня излучает 10 рентген, а от навоза фонит на 100 рентген», — объясняет он.

Как рассказывает ликвидатор, по утрам они сдавали кровь на анализы, а вечером по возвращении в лагерь нужно «дезактивироваться»: помыться (если продолжаешь фонить, моешься еще раз), побриться, сменить одежду.

«Чем лучше отмоешься, тем меньше радиоактивной пыли на теле. Респираторы не помогают от облучения, но помогают не надышаться, не заглотить частицы песка с радиацией. Внутренняя радиация она гораздо страшнее, потому что получается двойной удар», — объясняет ликвидатор.

По его словам, в условиях постоянного облучения даже банальная ангина могла стать смертельной. Некоторых комиссовали после двух-трех недель работы в зоне, Свинцов же продержался четыре месяца.

«Радиация воздействует на клетки крови. Низкий гемоглобин ведет к слабости, головокружение — это то, что мы называем анемией. При ней работать можно только на морально-волевых, потому что организм постоянно испытывает гипоксию», — говорит он.

«Тромбоциты в организме отвечают за свертывание крови. При низких показателях начинаются спонтанные кровотечения. Нос почесал — и всё, кровь полилась. И так по несколько эпизодов в день. Когда меня выводили из зоны, их было по 24 за день. Бывало, завтракаешь, а потом видишь в тарелке с кашей кровь, или напрягся, пока копал, и снова она потекла», — вспоминает Свинцов.

По возвращении на «гражданку» Игорь еще почти год мучился от лучевой болезни, даже стоял в очереди на пересадку костного мозга. Но всё разрешилось благополучно: показатели пришли в норму.

«Я восстановился в медицинском университете. Когда в общежитии пришел сдавать подушку коменданту после первого курса, она не приняла ее, заставила покупать новую из-за пятен крови. Если наволочку можно прокипятить с хозяйственным мылом, то подушку как отстираешь? Со временем кровотечения стали реже происходить: клетки крови обновились», — говорит ликвидатор.

То, почему одни ликвидаторы мучительно умирали, а другие дожили до преклонных лет, Игорь объясняет несколькими факторами. Во-первых, радиация распространялась неравномерно: куда ветер подует, там и хуже. А во-вторых, играло роль отношение человека к собственному здоровью. По мнению Свинцова, выжили те, кто соблюдал меры безопасности.

«Если ты поленился от усталости лишний раз помыться, не проверился, есть ли на тебе пыль, или в жару скинул респиратор и начал заглатывать пыль, которую поднимаешь лопатой, то увеличиваешь шансы на печальный исход, — считает Свинцов. — Или, например, тебе свистнули, а ты из зараженного места не побежал, а шагом решил пройтись. Конечно, местами было раздолбайство, когда сигнал подавали с опозданием. Но в основном дисциплина была одинаковая: везде стояли моечные станции, до изжоги всех пичкали йодом».

О том, насколько губительна радиация, на себе прочувствовал ликвидатор Игорь Брехов. Перед интервью мужчина предупредил, что плохо говорит. После аварии на АЭС он заработал болезнь Вильсона-Коновалова, поражающую внутренние органы и нервную систему. В 2019 году Брехов пережил операцию по пересадке печени. Врачи рассказали, что его собственная «рассыпалась» в руках хирургов, настолько критичным было поражение.

Игорь вспоминает, что когда случилась авария, он служил в военном городке Чернобыль-2. Там находилась закрытая часть, обслуживающая радиолокационную станцию для обнаружения межконтинентальных баллистических ракет. По словам мужчины, в базу вложили баснословные по меркам Советского Союза деньги, завезли аппаратуру по последнему слову техники. По всему СССР таких станций было всего три. В день аварии Игорь нес дежурство, отвечал за электропитание на станции. Когда Брехов с сослуживцем вышли на перекур, на АЭС прогремел взрыв. Лес был густой, поэтому вспышка потонула в темноте.

Военным скомандовали закрыть плотно двери и из казарм не выходить. Об аварии стало известно почти сразу, но о масштабах бедствия оставалось только догадываться. Часть расформировали, на время отправили под Киев, а после приказали вернуться в зону. У реки Припяти они набирали песок, которым глушили реактор. 12 мая Игоря и некоторых его сослуживцев перевели в Подмосковье, всё это время солдаты носили облученную форму, даже парадную свою из Чернобыля перевезли.

«Форма была под учет, никто не знал, что ее нельзя с собой везти. Со временем мои ноги стали сильно отекать, чернеть. Меня сразу доставили в подмосковный госпиталь, в нем я находился несколько месяцев», — проговаривает Брехов.

Слова мужчине даются с трудом. Но, когда речь заходит о жене, в его глазах появляется теплота. О любви он говорит по-мужски скупо. С будущей супругой Наташей Игорь познакомился во время учебы в ПТУ в Москве. Брехов объясняет: поначалу чувства были платонические: они дружили, гуляли вместе. В ноябре 1985 года Наталья проводила его в армию: до аварии они обменивались письмами, фотографиями.

После аварии от Игоря долго ничего не было слышно, лишь в мае пришла весточка. Когда-то каллиграфический почерк Брехова изменился до неузнаваемости: буквы начали скакать на бумаге, будто пальцы перестали слушаться. Наталья признаётся, даже сейчас страшно вспоминать те чувства, что она испытала, вскрыв конверт, — иначе как вой это не назовешь.

«Я разыскала его в госпитале. В то время там работала моя приятельница, она пообещала разузнать про него. Потом приходит и рассказывает, что Игорь лежит в отдельной палате, говорит: „Наташка, из нее живыми не выходят“, — рассказывает Наталья. — Когда я пришла его навестить, он мне рта не давал открыть. Был такой патриотичный. Я ему пыталась объяснить, что его здоровью пришел конец. А он даже не понимал, что начинает сдавать».

Врачи диагностировали парню цирроз печени, три месяца они выхаживали его, как могли. В августе 1986 года его выписали, комиссовали. На «гражданке» он пытался найти работу электромонтажником, но такие специалисты не требовались, и парень решил уехать на родину в Тамбовскую область. К Наталье Игорь не вернулся.

«Я обиделась на него: он ни то, ни се — в любви не признавался. Я психанула и подумала: „Ну и пускай едет, что я его держать буду“. Уже сейчас я осознаю, что в тот период ему никто не был нужен. Когда тебе плохо, уже не до ухаживаний», — объясняет Наталья.

Мать Игоря подняла на уши местный Минздрав, но никто не мог поставить диагноз и объяснить, почему красивый молодой парень вдруг лишился здоровья. Спустя год Брехова положили в столичный институт хирургии: ему удалили селезенку и желчный пузырь. Врачи отнеслись к нему как к сыну, одна из них даже переливала Игорю свою кровь.

«Не мог ни говорить, ни ходить. Как-то друг пришел, сказал: „Сколько ты будешь лежать? Надо уже вставать, брать себя в руки“. Я брал жгут резиновый, привязывал к кровати, чтобы потихоньку подниматься. Мало-помалу стал ходить, потом уже на турнике тренировался. Долгое время еще ездил с алфавитом — на нем показывал по буквам», — рассказывает свою историю Брехов.

Несмотря на обиду, Наталья продолжала писать ему, при этом обратного адреса на конвертах не оставляла. Как-то Игорь даже пытался навестить Наталью: дверь открыла ее мама и сказала, что дочери нет дома. По словам Брехова, она просто не захотела показываться, Наталье тогда со всех сторон твердили: «Какое будущее? Сегодня-завтра помрет». А она любила…

«Я занималась своей жизнью, но постоянно о нем думала, сравнивала с другими молодыми людьми. Наверное, нет человека, который бы наплакался больше. Никого у меня кроме Игоря не было», — говорит она.

Каждые полгода Игорь проходил обследование в Москве. К тому моменту Наталья уже съехала из общежития, следы девушки затерялись. Помогло адресное бюро. С цветами он приехал к коммунальной квартире на Шаболовке, где жила девушка.

«В один прекрасный вечер кручу я котлеты после работы. Вдруг звонок в дверь, я кричу соседу: „Иди открой“. А мне говорят, что меня просят. Выхожу, а он стоит там несчастненький, худой. Я глазам своим не поверила, такой шок был. Закудахтала вокруг него, котлеты пересолила сразу. А в голове: „Живой! Слава богу!“», — вспоминает Наталья.

С тех пор пара не расставалась, уже спустя неделю после встречи Игорь сделал ей предложение. Наталья смеется: согласилась не сразу.

«Я предлагала ему: „Может, так поживем, мы уже люди взрослые“. Он наотрез отказался, сказал, либо расписываемся, либо разбегаемся, говорит: „Запомни, кроме меня тебя так любить никто не будет“. Я поверила ему», — с улыбкой рассказывает она.

По словам Игоря, если бы ему поставили лучевую болезнь, на двоих детей он бы не решился. Старшей дочери Бреховых Дарье сейчас 32 года, младшей Соне 17 лет. Обе девочки родились совершенно здоровыми. Но Наталья до сих пор помнит, как ей пришлось понервничать во время беременности первым ребенком.

После катастрофы на АЭС многие так и не смогли получить официальный статус ликвидатора. Биться с бюрократической машиной пришлось и Игорю: власти не спешили признавать его диагноз и инвалидность последствием чернобыльской аварии. До 1991 года выплаты по утрате здоровья полагались только тем, кто перенес лучевую болезнь.

«Мы с ним как два несчастья ходили по всем инстанциям. В военкомате при госпитале Бурденко мужу сказали: „Мы вас в Чернобыль не посылали“. Уже потом закон выпустили и все болезни ликвидаторов связали с катастрофой. Наконец-то Игорю стали выплачивать нормальную пенсию, а не копеечную, как было раньше», — вспоминает Наталья.

В 1990-х Бреховым государство дало квартиру в Северном Бутове. Район новый, лишь дома на пустыре — ни дорог, ни общественного транспорта. Чиновники заверяли, что вскоре Северное Бутово заживет. Правда, не уточнили сроки: метро в районе появилось лишь в 2007 году.

«Когда впервые приехала в Бутово, я рыдала. Грязища кругом, ни асфальта толком. Говорю Игорю: „Нас как прокаженных из центра выселили“. В итоге всю молодость проскакали как эти газели. До метро добирались в переполненных холодных икарусах. По 20 минут стояли то на одной ноге, то на другой», — рассказывает Яблокова.

Туго было и с лекарствами для Игоря. Наталья вспоминает: в стране перестройка, у нее на руках болеющий муж и маленькая дочка, а в аптеках нет поставок и прогнозы по срокам неутешительные.

«Я провизору говорю: „Мой муж умрет без этих таблеток“. Такая истерика была, я на всю аптеку в голос выла. Фармацевт пошла по знакомым звонить, кое-как нашлись две баночки в центре Москвы, выдали мне их из сейфа. Я окрылена была этим чувством. Счастье оно ведь у всех разное, мое было в том, что никто не умрет и все будут жить», — объясняет Наталья.

Летчик Владимир Балахонов вспоминает: после возращения из Чернобыля первые два экипажа, глушившие реактор, наградили орденом Красной Звезды. А к званию Героев СССР так и не представили, хотя разговор об этом шел не раз.

«Мне и квартиру новую дали, и звание капитана, и должность командира экипажа. За три дня работы в Чернобыле нам заплатили полторы тысячи рублей. По тем временам очень весомые деньги», — вспоминает Балахонов.

А вот экипаж Владимира Алимова в Туркестане встретили сухо. По его словам, командировочные им выплатили как за рядовую рабочую поездку. А после еще и заставили выплачивать деньги за форму, которую сожгли в Чернобыле из-за радиационного загрязнения. Долгое время экипаж оставался в тени, а их подвиг не был узнанным.

«Фамилия у меня Алимов, но я крещеный. Вручали ордена православной церкви: и я был к нему представлен, но в итоге его не дали. И спрашивать потом неудобно было, и по-человечески неприятно. Ведь даже в царские времена мусульман награждали орденами. Тех, кто работал в реакторной зоне до 1 мая 1986 года, представили к ордену Красного Знамени, а наши представления отозвали», — рассказывает он.

Награда нашла Алимова во время первой чеченской. Когда басаевцы подбили штурмовик Су-25 в Аргунском ущелье, Владимир возглавил спасательную операцию по поиску российских летчиков. Под шквальным огнем Алимов пошел на помощь товарищам и, несмотря на тяжелые повреждения вертолета и значительный перегруз, вывез с поля боя экипаж и десантников сбитой машины. За этого летчика наградили званием «Герой России».

Эхо катастрофы в Чернобыле еще долго преследовало жителей России, Белоруссии и Украины. В момент взрыва в атмосферу выбросило огромное количество радиоактивных веществ — в первую очередь йод-131 и цезий-13. Как объясняет врач-гематолог ГНЦ «Федеральный медицинский биофизический центр им. А. И. Бурназяна ФМБА России» Михаил Кончаловский, после аварии у детей, живших на загрязненных территориях, стали чаще выявлять онкологию.

«Главный онкологический маркер Чернобыля — это рак щитовидной железы у детей, который стал проявляться через пять-шесть лет после аварии. В этом возрасте ткань бурно обновляется, в силу этого щитовидная железа становится мишенью для радиации или для радиоактивного йода. Свою роль здесь также сыграл цезий на загрязненных территориях», — рассказал MSK1.RU Кончаловский.

По словам врача-гематолога, детская смертность от этого вида онкологии не носила массового характера после Чернобыля. Считается, что рак щитовидной железы при своевременном обнаружении неплохо поддается лечению. Что касается взрослых, то статистические данные по заболеваемости разнятся. После аварии в народ пошло выражение «чернобыльское ожерелье» — так называли продольный шрам на шее у тех, кто перенес операцию по удалению щитовидной железы.

Также врачи фиксировали случаи возникновения лейкемии, но в основном она встречалась у тех, кто получил средние и высокие дозы облучения.

Но открытых статистических данных о заболеваемости онкологией после чернобыльской аварии до сих пор нет или по крайней мере о них не говорят вслух, считает ликвидатор Игорь Свинцов.

«Жертвы у нас недооценены. Кто посчитал количество раков щитовидной железы и людей, погибших от них? Сколько людей после этого заболели лейкозами? Сколько потом столкнулось с ассоциированными с радиацией заболеваниями. Сколько людей погибло не от самой радиации, а от ее последствий в виде инфекционных заболеваний? Где эта информация в цифрах?» — задается вопросами он.

После взрыва на АЭС проект массового строительства реакторов как в Чернобыле был свернут. Сегодня модернизированные реакторы дорабатывают свой век на Ленинградской, Курской и Смоленской АЭС. Также был предпринят ряд мер:

• Международное агентство по атомной энергии (МАГАТЭ) ужесточило подход к аварийным системам на АЭС, которые должны быть понятными для персонала, но при этом их нельзя отключить самовольно;

• в России на законодательном уровне запретили скрывать информацию и сведения о происшествиях, угрожающих безопасности и здоровью граждан;

• в составе МЧС России появилось подразделение, которое специализируется на ЧП с радиацией;

• на всех АЭС и прилегающих к ним территориях работают автоматические системы контроля излучения, вся информация стекается в Ситуационный кризисный центр при Росатоме.

О пережитом в Чернобыле ликвидаторы говорят без лишних эмоций. Для кого-то это катастрофа была лишь отдельным эпизодом жизни, для кого-то — поворотным моментом. По словам Игоря Брехова, даже с учетом потерянного здоровья, в своем прошлом он ничего бы менять не стал: Родина просила, и он отдал долг. Игорь признаётся, авария для него это не точка невозврата, не личная трагедия, а в первую очередь — память.

Многие из наших собеседников отмечают: спустя 40 лет после катастрофы о Чернобыле практически не говорят. Если дата не юбилейная, то о ней не пишут в прессе, не выпускают программ на ТВ и не проводят памятные митинги, словно и не было погибших от радиации, пострадавших от лучевой болезни и тех, кто потерял свой дом. Мертвые деревни в зоне отчуждения продолжают стоять, но жизнь в них сожжена.

«По косвенным жертвам катастрофа в Чернобыле соизмерима с войной, а размеры затронутой территории больше некоторых государств. По некоторым данным, в ликвидации аварии принимали участие 400 тысяч человек. Для сравнения — в 2022 году мобилизовали 200 тысяч. Затраты на ликвидацию колоссальные: сколько людей переселили, сколько земли потеряли. И не надо ни пушек, ни дронов», — рассуждает в разговоре с MSK1.RU ликвидатор Игорь Свинцов.

По его мнению, опыт Чернобыля необходимо изучать, чтобы предотвратить подобное в будущем. Но вместо этого слышатся разговоры о безопасности атомных реакторов, а мировые политики рассуждают о возможности ведения ограниченной ядерной войны.

По его словам, для того чтобы история о Чернобыле не канула в Лету, нужны серьезные изменения, в том числе и на государственном уровне.

«Много вы сейчас слышите про Афганистан, чеченские войны? А про подводную лодку „Курск“, за которой в нулевых вся страна следила? Есть вещи, которые нельзя забывать, и Чернобыль в этом списке», — резюмирует он.

Почитайте также, как в СССР строили города у урановых рудников и что с ними стало сейчас.